Районные газеты Новгородской области
Мы в соцсетях:
Календарь
Мы в соцсетях
Опрос

Профессия длиною в жизнь

15 : 03    |    09.11.2012

Малая Вишера. Я иду на встречу к двум женщинам. 90 лет каждой. Они посвятили почти всю сознательную жизнь работе в органах внутренних дел. С годами любовь к работе не угасла — до сих пор пенсионерки по приглашениям коллег посещают все праздничные мероприятия, учат преемников. Есть чему поучить: первый раз в милицию они пришли в годы Великой Отечественной войны.

Я шла и не знала, чего ждать от людей такого возраста. В памяти появляются видимые прорехи, человек прекрасно помнит свою молодость, но то, что было вчера, может забыть.

Антонина Георгиевна просто сразила меня своей уникальной памятью. Она без запинок вспоминала фамилии и имена всех сотрудников и начальников, какие-то детали работы и жизни.

«Работали сутками»
— Нас эвакуировали из Малой Вишеры вторым эшелоном. Я прибежала домой, чтобы поторопить родных. Сестре было два годика, а брату — четыре. Мама была уже готова (отец воевал на фронте в танковых частях). Взяла я свой школьный портфель, положила все свои дневники, письма и главное — будильник. А туфли не нашла. Нас ждал эшелон. Все кричали: кто, где, как? Мы влезли в свой вагон. Ехали неделю. В этом эшелоне были заводские семьи, несколько семей из Большой Вишеры, жёны сотрудников райвоенкомата, учителя. Этим же эшелоном ехала директор нашей первой школы Лидия Николаевна Казанская.

Всю дорогу нам давали пшённую кашу-суп. Остановки делали на запасных путях, стояли там обычно по нескольку часов. Когда мы подъезжали к Бологому, налетел немецкий самолёт. Он не бомбил — прошёл на бреющем полёте, испугал. Было приказано из вагонов не выбегать. А первый эшелон разбомбили. Погибла девочка из нашей школы и соседка по дому. У нас всё обошлось. Мы остались на станции Свеча Кировской области. Всех приезжих переписывали — кто чем занимался до эвакуации. Ночью нас отвезли в деревню Масленки. Нас приютила одна бабушка, дети уснули прямо на полу от усталости.

Мы, девчонки, ничем не занимались. А наши мамы и сёстры в августе отправились в колхоз сушить лён. Позже нашли огромный пустой дом, туда поместили сразу несколько семей. Орава ребятишек спала на полатях. Мы пели песенку от голода: «Супу, хлеба не-е‑ту».

Вскоре мне позвонили из РОНО, и я отправилась за семь км в село Успенское, чтобы работать старшей пионервожатой. Надо сказать, в этом районе было много детей из блокадного Ленинграда. Меня устроили пионервожатой в интернат 188‑й школы Дзержинского района города на Неве. Здесь меня ждали директор Валентина Венедиктовна, завхоз и воспитательницы. Дети были разделены на группы. Жили в отдельном домике, повезло: дом отапливался котлом. Девочек разделили по возрастам, а мальчики жили вместе. Я их всех помню по кроваткам, кто где лежал (перечисляет — М. Б.). Они называли меня Тонечкой с первого знакомства, ведь мне было всего 19 лет (я 1922 года рождения).

В Успенском был очень хороший председатель колхоза, он обеспечивал нас продуктами дополнительно. В интернате мне давали 600 граммов хлеба. Когда мы освоились и подросли — стали помогать колхозу. Колхозницы нам приносили ведёрки с молоком.

Я была письмоносицей. Лёнечка Лебедев, когда я приносила почту, всегда так пронзительно на меня смотрел, а писем не получал. Потом узнала, что его родители погибли при бомбёжке дома, некому было писать.

Мама в то время работала в сапожной мастерской за 42 километра от Свечи. Мы с девочками ходили по госпиталям, концерты ставили, музыки не было, так, ля-ля-ля. В определённый день мы дежурили по кухне. Чашки у всех были глиняные, их сделал для нас местный гончар. Когда у меня был день рождения, все девочки дарили мне подарки — вещички, увезённые из дома. Я их до сих пор храню.

Освободили Малую Вишеру, и семьи стали возвращаться. Дошла очередь до нас. Надо было с воспитанницами прощаться, они мне тогда написали много пожеланий и записок. Меня не хотели отпускать: «Вы пионервожатая и комсомолка, комсомол должен помогать нам, а вы уезжаете!». В итоге меня отпустили, но пока за меня не заступились, зарплату не давали.

Когда мы приехали в Рыбинск, там стояли весы огромные у выхода с вокзала. За взвешивание брали деньги. У нас ничего не было, кроме картошин и подарков детей, но поставить мешки на весы всё равно заставили.

Так мы доехали до дома. Нечего есть, некуда идти. Мама сразу пошла на завод, я осталась караулить место на полу вокзала. Вдруг увидела девушку, которая когда-то работала в одном цехе с моим братом. Она, уже убегая, предложила: «Приходи к нам в милицию, у нас в ЗАГСе нужны делопроизводители!». Тогда ЗАГС входил в ведомство МВД. Это было 4 марта.

А 7 марта я уже работала: выдавала свидетельства о смерти, регистрировала новобрачных. Через полгода меня перевели в паспортистки. В городе было очень много частных домов. По тогдашнему постановлению Совета министров не разрешали прописывать в Ленинграде бывших уголовников и «политических». Чаще всего они приезжали в такие местечки, как Малая Вишера. Много здесь оказалось жён «врагов народа», не давали паспортов и колхозникам. В общем, напряжённо работали, с частыми проверками.

Потом добавился розыск алиментщиков, помогали восстанавливать родственные связи, часто давали объявления во всесоюзный розыск. Из Москвы розыскные листочки приходили мешками. Картотека наша была гигантской. Работали сутками. Нас начальник отпускал поужинать, а потом только в пять утра — позавтракать.

Однажды инспектор из училища привёл мне детдомовца Лёню, который искал мать. Он рос в Боровичах в Доме малютки. Я послала туда запрос и узнала, кто его сдал в приют. Стала искать фамилию по союзному розыску. И нашлась! Женщина живёт под Ленинградом. Чтобы скрыть беременность от нового жениха, попросила сестру после родов отдать мальчика в Дом малютки. Мы списались, и я устроила встречу Лёни с матерью. Вот они сидят напротив друг друга, я говорю: «Лёнечка, это твоя мама, можешь к ней подойти поздороваться». Он так встрепенулся. А она так и сидела — глыбой. Говорю ей: «Это ваш сын, которого отдали в Дом малютки. Он сейчас учится, в училище на хорошем счету». Она с неприязнью смотрела на ботинки мальчика. Я спрашиваю: «Что вы так смотрите? Возьмёте его и купите обувь». Попросила Лёню послать мне весточку, когда приедет на новое место. Написал в письме: «Папка хороший, мы с ним ездили на рыбалку». Слава Богу, приняли ребёнка.

Все удачные дела, когда получалось помочь людям найти друг друга, я складывала в отдельную папочку. Уже уходила на пенсию, а всё равно их берегла…

«Трудное время досталось»
Из воспоминаний Ольги Тимофеевны Степановой:

— Когда война дошла до города, мы ушли в деревню к двум тётям. У мамы нас было пятеро — четыре сына и я старшая, а у тёток у одной шестеро детей, у другой — четыре. Отец раненый лежал в госпитале в Старой Руссе. Мама билась с нами одна. Разрешили вначале копать картошку колхозную — она не выкопана была, так и продержались.

Немцы недолго были, и мы вернулись домой в освобождённую Вишеру. В наш дом, который стоял у вагонного депо, попала бомба, но наша квартира уцелела. Мы пришли туда, соломой запечатали окна, досками заколотили и так стали жить. Посуду перед отъездом мы сложили в ящик и в огороде закопали. Пришли раскапывать — а ничего и нет, утащено… Всю войну бедствовали. Дом ещё раз подорвали, со стороны стекольного завода. Пришлось переехать в другую часть города.

Я закончила 10 классов, война не разрешила учиться дальше. Так у меня и осталось среднее образование. Когда пришли наши войска в Вишеру, меня взяли работать в госпиталь. Он находился в школе. Окончила курсы и стала медсестрой.

Я не брезговала никакой работой. Вскоре меня устроили делопроизводителем в райисполком, а потом там же инструктором. Было 27 сельсоветов, некоторые оккупированы, некоторые свободны — бегать приходилось много. Председатель колхоза дядя Саша смеялся: «Представитель райисполкома в тряпочных тапочках сидит!». А я ножки в крестик под стулом прячу. Так обидно стало, что слёзы сами из глаз покатились. Иногда разуюсь, перейду ручей, вытру тряпочкой ноги и опять иду. По 50 км в день вышагивала с котомкой. Уже позже меня избрали секретарём горсовета.

Иногда ходили с подружками на танцы. Я надевала то же платье, в котором на работу ходила. А ведь молодые были — 18 лет. На танцы в железнодорожный клуб ходили школьники и ребята, которых в армию ещё не взяли. Военным не разрешали ходить танцевать.

Потом я была заведующей в детской комнате милиции. Там я отработала больше 40 лет. Работа напряжённая. После войны приехали женщины разгульные, выпивали, ребятишек у всех куча, воровали из вагонов, лазали в окошки. Нам помогали их ловить участковые.

Очень трудное время было. Железную дорогу бомбили часто. Нам дали квартиру у депо, которое только строилось…

Теперь иногда лежу, вспоминаю, до сих пор реву. Плохого больше, чем хорошего, в жизни было. Братья мои уже умерли все. Из класса нашего почти никого не осталось, а все так дружили!

Ко мне редко кто приходит, но когда наведываются, я очень рада.

Автор: Марина БОБРОВА Оцените материал:
количество голосов: 0
0.00 out of 5 based on 0 vote

Решите задачу: Проверчный код обновить